Старый, перекошенный дом на окраине Ноябрьска Ямало-Ненецкого автономного округа с трещинами по фасаду, похожими на засохшие русла рек, жил своей жизнью: скрипел перекрытиями, осыпал штукатурку, вздыхал ржавыми трубами
Старый, перекошенный дом на окраине Ноябрьска Ямало-Ненецкого автономного округа с трещинами по фасаду, похожими на засохшие русла рек, жил своей жизнью: скрипел перекрытиями, осыпал штукатурку, вздыхал ржавыми трубами. Когда ветер заходил во двор, окна дребезжали так, будто кто-то невидимый пытался выбраться наружу.
На третьем этаже, в угловой квартире, жила Ольга с сыном Денисом.
Несколько лет назад у мальчика обнаружили тяжелую форму редкого заболевания. Приступы приходили внезапно ночью, прямо посреди улицы или школьного урока. После одного особенно тяжелого случая врачи оформили инвалидность. С тех пор жизнь Ольги превратилась в бесконечную тревогу: лекарства по часам, постоянный страх, бессонные ночи и напряженное ожидание нового приступа.
Сырость дома только ухудшала состояние сына. В квартире постоянно пахло плесенью, зимой стены покрывались инеем, а электричество то и дело отключалось. Ольга боялась, что однажды приступ случится именно в тот момент, когда снова погаснет свет или обрушится кусок потолка.
Из окна их кухни был виден двор разбитые качели, облупленный турник и огромная трещина, тянувшаяся по стене дома снизу вверх. Она появилась прошлой зимой, после того как в подвале прорвало трубу и фундамент начал проседать.
Весной дом признали аварийным. Приходила комиссия: они прошлись по квартирам, сфотографировали стены, что-то записывали. Один из инженеров тогда тихо сказал Ольге:
Здесь жить нельзя.
Она запомнила эти слова слишком хорошо. Сначала даже почувствовала облегчение. Значит, переселят. Значит, Денис наконец будет жить в нормальной квартире без сырости, без трещин, без постоянного страха.
Но недели превращались в месяцы. Потом пришло первое письмо:
Возможность предоставить жилое помещение в настоящее время отсутствует.
За ним второе, а там и третье. Она писала в различные инстанции, ходила на приемы, стояла в очередях, объясняла про болезнь сына, показывала медицинские документы, акты обследований, фотографии осыпающихся стен.
Ей сочувственно кивали, но затем снова приходили ответы одинаковые, холодные, словно написанные под копирку. Иногда Ольге казалось, что она разговаривает не с людьми, а с непробиваемой бетонной стеной.
А дом продолжал разрушаться.
По ночам Денис вздрагивал от грохота в подъезде. Где-то осыпались кирпичи. На кухне потолок покрылся темными разводами. Осенью в квартире стало так холодно, что они спали в теплой одежде.
Однажды вечером, когда в очередной раз отключили свет, у Дениса начался приступ. Ольга сидела рядом на полу, держала сына за руку, считала секунды и молилась только об одном чтобы все закончилось быстрее. Когда мальчик пришел в себя, он тихо спросил:
Мам а если дом однажды рухнет?
Женщина не нашлась что ответить. Она сидела в темноте, слушала, как по стенам гуляет ветер, и впервые за долгое время расплакалась беззвучно, закрыв лицо руками, чтобы сын не видел.
Утром следующего дня соседка принесла Ольге газету. На последней странице была заметка о том, как после обращения в Следственный комитет России семье помогли добиться расселения из аварийного дома. Женщина долго смотрела на статью. За эти годы она почти разучилась надеяться. Но вечером все-таки обратилась к Председателю Следственного комитета Российской Федерации Александру Ивановичу Бастрыкину через его приемную в социальной сети Вконтакте. Писала подробно, честно, без жалоб на судьбу только факты: аварийный дом, ребенок-инвалид, бесконечные отписки.
Ответ пришел быстрее, чем она ожидала. Дежурный оператор Информационного центра СК России сообщил, что ее обращение принято для организации рассмотрения.
И впервые за долгое время она почувствовала странное ощущение будто ее наконец услышали.